Копилка с темнотой
Мои рассказы
Привет, Гость
  Войти…
Регистрация
  Сообщества
Опросы
Тесты
  Фоторедактор
Интересы
Поиск пользователей
  Дуэли
Аватары
Гороскоп
  Кто, Где, Когда
Игры
В онлайне
  Позитивки
Online game О!
  Случайный дневник
MindMix
Ещё…↓вниз
Отключить дизайн


Зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
   

Забыли пароль?


 
yes
Получи свой дневник!

Копилка с темнотой


воскресенье, 1 февраля 2009 г.
Maluk Michail 19:59:32
Запись только для зарегистрированных пользователей.
воскресенье, 13 апреля 2008 г.
Гуси-лебеди Maluk Michail 20:33:55
(17-18 февраля 2008)

Кощея Иванушка нашел в самом дальнем каземате сокровищницы, где тот был занят своим обычным делом – сортировкой несметных сокровищ. Долговязый, с тонкой и длинной седой бородой, Кощей подслеповато щурился, рассматривая на свет свечи большой драгоценный камень. Это занятие, казалось, поглотило его без остатка. Иванушка с минуту переминался с ноги на ногу, не решаясь привлечь внимание бессмертного старца, потом кашлянул.
- А? – вскинулся Кощей, - Кто тут?
- Я это, - ответил Иванушка, подтвердив, что "я" является почти универсальным ответом на все случаи жизни.
Кощей приподнял свечу повыше.
- А, Иванушка! А я тут, видишь, корунды свои перебираю, - Кощей развел руками, словно за что-то извиняясь, - Нету у меня хорошего знатока, самому вот приходится.
Иванушка только презрительно фыркнул:
- У тебя, Кощей, в подземельях сыро, холодно, и мерзко. Сам вон, радикулитом постоянно маешься. Вот и подумай, какой знаток в твои сокровищницы добровольно полезет камни сортировать?
Кощей грустно закивал:
- Да, да, верно говоришь, - его борода огорченно поникла, - А что делать? Не могу ж я сокровища свои наверх перенести! Где это видано, что б сокровища не в подземельях спрятаны были? Ну, я еще согласен, что б наверху в палатах картины там всякие, мебель, и этот… как его… квантириат…
- Антиквариат, - поправил Иванушка.
- Вот-вот, квантириат, - радостно закивал Кощей, - Это все наверху можно хранить, тут я не спорю. А вот камушки драгоценные, золото, серебро, это все должно в сундуках заперто быть, и в самых глубоких подземельях спрятано!
Иванушка снова фыркнул, но на этот раз еще презрительнее:
- А толку от твоих подземелий? Сам же все двери открытыми держишь, заходи, кто хочешь, бери что хочешь! И сундуки на распашку. Вот хотел бы я тебя ограбить, Кощей, ей-богу всю сокровищницу бы растащил!
Кощей виновато потупился, и снова развел тощими руками:
- Так ведь петли дверные ржавеют в этакой сырости постоянно. Я хоть и бессмертный, но меня уже утомило приржавевшие двери плечом высаживать. И сундуки не лучше.
Демонстрируя свои слова, Кощей попытался закрыть крышку сундука с рубинами, на что та отозвалась пронзительным визгом несмазанных петель и хрустом ржавчины.
- Ой, ой, ой! Не надо! – Иванушка зажал уши руками, и болезненно поморщился.
Кощей вздохнул, и оставил наполовину закрытую крышку в покое. Иванушка опасливо убрал руки от ушей, словно опасаясь, что сундук снова заскрипит и завизжит.
- Нет, надо все же хоть какого-то дракона заводить, - тяжело вздохнул Кощей, - Уж драконы в золоте и камнях толк понимают! Только где ж его взять, дракона-то? Одни Змеи Горынычи кругом…
Покряхтывая, Кощей встал со стульчика, на котором сидел, хрустнул радикулитом, и по-стариковски шаркая ногами, направился к лестнице.
- Я к тебе зачем пришел-то, - спохватился Иванушка догоняя старца, - Я по поводу сада твоего, с молодильными яблоками…
Кощей подпрыгнул, словно ужаленный:
- Сада? Какого сада? Ой, Ванюш, давай потом, а? Сейчас столько дел, столько дел… - и бросился обратно к сундукам, - Мне же тут еще сортировать и сортировать!
Он схватился за заевшую крышку сундука, и попытался открыть. Крышка не поддалась.
- Кощей! – Иванушка топнул ногой, - Ты еще на прошлой неделе говорил, что у тебя дел невпроворот, а потом кости на солнышке грел! И сейчас у тебя дел никаких нет! Хватит голову-то морочить!
- Да как же нет? Как же нет-то?! – Кощей все дергал и дергал намертво заевшую крышку сундука, - Работы еще непочатый край. Граненые камни от кабошонов отделить, да и сами граненые разные бывают. Как это дел нет? Полно дел, Ванюша, полно!
Крышка наконец поддалась. Не открылась, как это положено крышке, а просто отвалилась, с грохотом упав между стеной и сундуком.
- Ну, Кощей, - Иванушка погрозил спине Кощея пальцем, - Ну, смотри! Можешь забыть про свой сад, так и знай! Сегодня же весь его спалю под корень!
- Ива-анушка! – Кощей горестно воздел руки к низкому потолку, - Ну, посмотри, что ты со мной, старым человеком, делаешь! Не стыдно тебе? Вечно вы, молодежь, торопитесь, вечно спешите куда-то…
- Спешим! – Иванушка снова грозно топнул ногой, - Домой спешим, Кощей! Сад твой в полном порядке уже месяц как! Ни листоверток, ни парши, ни тли, и урожаи такие, что не обобраться. Нет уж, Кощей, хочешь не хочешь, а отправляй меня домой, как договаривались!
Кощей тяжело опустился обратно на стульчик, в его глазах стояла вселенская тоска.
- Ванюш, может задержишься немного, а?
Иванушка замотал вихрастой головой:
- Даже и не заикайся! У нас с тобой какой уговор был? Если я твой сад в порядок привожу, то твои Гуси-Лебеди меня обратно домой относят в тот же самый миг, как украли. Вот и пусть несут! Зря я что ли столько лет за твоими яблонями ухаживал? Яблоки спеют с мой кулак размером, - Иванушка потряс перед носом Кощея кулаком. Кулак и правда был не маленький, - А ты теперь отпускать не хочешь? Зурабку ж отпустил без разговоров, а меня чего держишь?
Кощей всплеснул руками:
- Так Зурабка-то что? Зурабка каменотес, скульптор, понимаешь! Он мою статую как высек, так и не нужен больше. Статуя она сама себе стоит, только знай голубиный помет с нее вытирай. А без твоего догляду сад запаршивеет мигом, задичает. Снова все бурьяном порастет, вместо урожая пустоцвет. Может останешься, Иван?
Иванушка упрямо мотнул головой.
- Нет уж, Кощей, отправляй меня домой. Сыт я твоими яблонями по горло! Столько лет с ними вожусь, что тошно уже, - тут Иванушка сорвался на крик, - Да пойми ты, старый хрыч, я домой хочу! Хочу взрослеть, как все! Гимназию окончить хочу, на работу пойти! А яблони твои мне даром не нужны!
Кощей только вздохнул.

Гуси-Лебеди несли Иванушку домой. Сначала под белыми крыльями расстилалось Лукоморье, потом появились ровные квадраты полей, перечеркнутые линиями проселков, а потом откуда ни возьмись стали появляться кирпичные дома, заводские трубы, а где-то далеко задорно заискрилась на солнце железная дорога с замершим паровозом. С каждым мигом из памяти выполаскивалось сказочное Лукоморье, и с каждой секундой вспоминались, казалось бы давно забытые за годы Кощеева плена, вещи.
Гуси-Лебеди спикировали к гимназии, и каким-то непостижимым образом умудрились пронести Иванушку в класс прямо сквозь едва приоткрытое по случаю весны окно. Пронесли, стряхнули за знакомую до последней царапины парту, и крикнув на последок, вылетели вон.
И все пришло в движение.
По доске заскрипел мел, ноги учеников под столами переминались и шаркали, пылинки крутились в солнечном луче. Иванушка блаженно улыбнулся. От чего-то на душе было хорошо-хорошо, только он не понимал от чего именно. Вроде бы когда урок только начался настроение было поганое, потому что на перемене сильно досталось портфелем по затылку, а сейчас хотелось блаженно улыбаться, и радоваться непонятно чему.
- Иван! – рядом с партой стояла учительница, - Повтори, что я сейчас сказала.
Благостное настроение мигом испарилось. С ужасом Иван понял, что не только не помнит о чем говорила учительница, но и с трудом припоминает какой сейчас урок.
Учительница укоризненно покачала головой:
- Ох, Мичурин, Мичурин, и когда ты только за ум возьмешься?
комментировать 2 комментария | Прoкoммeнтировaть
четверг, 13 сентября 2007 г.
Maluk Michail 20:02:01
Запись только для зарегистрированных пользователей.
четверг, 16 августа 2007 г.
Приговоренный к Осознанию Maluk Michail 19:01:18
(16 августа 2007)

Вечность – это сто пятьдесят лет. Не сто сорок девять, не сто пятьдесят один, а ровно сто пятьдесят. Моя личная вечность, поделенная на дни, часы, минуты и секунды. У Них это называется «Быть приговоренным к Осознанию». Хотел бы я знать, а осознавал ли тот, кто придумал этот способ наказания, что именно он создал? Вряд ли. Что бы это осознать и правда нужно его пройти, так что в каком-то смысле он был прав, будь он проклят. Ты думаешь, ты получаешь свою персональную машину времени? Ты думаешь, что пройдя за двойные белые двери, перед которыми с тебя снимут наручники, ты получишь бесплатный билет сквозь время? Что спустя сто пятьдесят лет ты выйдешь в мир, забывший о том, что ты сделал, и будешь считаться полноправным членом общества, чистым, как херувим? Возможно, так оно и есть, но вот, что я тебе скажу – Эйнштейн был прав. О, да! Старикан знал, что говорил, когда изрекал свое сакраментальное «Все зависит от точки отсчета, поэтому все относительно». Наверное, ему бы понравилась идея этой вечности длиною в сто пятьдесят лет, хотя не могу говорить за него. Здесь, в моей персональной вселенной, замершей где-то посередине пути от точки «ноль» к точке «сто пятьдесят» тоже все относительно. Поначалу дни мелькали со скоростью экспресса, складывались в месяцы, а может и годы, но, к сожалению, ничто не вечно, даже посреди вечности, пусть и персональной. Все замедляется. Сначала считаешь месяцы, потом недели, дни, часы, и вот уже секунды нехотя, словно вязкие капли смолы, срываются со стрелок невидимых часов.
Одна…
Две…
Три…
Я в стерильной, абсолютной пустоте, по сравнению с которой космос – ничто. У меня нет ничего, кроме воспоминаний. Приговорен к Осознанию. Не знаю в чем причина, может быть те, кто управляет этой машиной, создающей идеальный ад, как-то на меня влияют, а может быть просто это свойственно человеку. Я хотел получить свою машину времени, и я сделал для этого все необходимое, так что удивительного в том, что раз за разом оно приходит, что бы сесть на плечо? Я помню все до мельчайших деталей, даже оттенки запаха, даже мимолетные звуки, а вот суд, бесконечные аппеляции, и, собственно, приговор, уже выполоскались, вымылись из памяти. О процессе помню только жуткую усталость, предвкушение, и смазанную бесконечную череду пустых лиц. Я ничего не могу, даже умереть. Я не знаю сколько я уже тут, я не знаю сколько осталось. Я ничего не знаю, даже того, что отвечу на вопрос «Осознали ли вы то, что совершили?», когда придет время, и двойные белые двери откроются. Возможно со временем…
Четыре…
Пять…
Шесть…
Почему же так медленно течет время? Почему голова пустая, словно котел, и в ней ворочаются, раз за разом вспыхивая химически-яркими красками, картины того, что я совершил? Сто пятьдесят лет для осознания? Для того, что бы понять, что я сам загнал себя в ловушку? Я осознал, я уже все осознал! Нет такого преступления, для которого бы было справедливым такое наказание! Вечное здоровье, вечная свежесть, и вечный марафон из жутких картинок в голове, из звуков и запахов. Выпустите меня, поставьте перед расстрельным строем, и я с улыбкой сам скомандую «пли». Все, что угодно, что бы прекратить это. Почему же так медленно бежит время? Я уже начал забывать свое собственное имя, хотя ничего странного в этом нет, оно мне не нужно. Я стал забывать откуда я родом, и лица друзей – когда я выйду отсюда будут мертвы даже их внуки. То, что я сделал будет всего лишь строчками в похороненном в архивах отчете, и не более того. Наверное, только я один буду помнить все до мельчайших деталей. Раскаянье? Муки совести? Сомневаюсь… Сто пятьдесят лет, сто пятьдесят лет стерильной пустоты, даже без права обезуметь – вот что заставит меня помнить. Моя маленькая вечность…
Семь…
Восемь…
Девять…
Секунды это дробинки, летящие в гулкую темноту. Эйнштейн… Эйнштейн, и все же ты так и не понял главного – независимо от точки отсчета вечность всегда остается вечностью, даже если длится всего каких-то сто пятьдесят лет.


Идея рассказа нагло сперта у Сергея Садовникова, за что наше ему троекратное «КУ» =)
комментировать 10 комментариев | Прoкoммeнтировaть
четверг, 16 ноября 2006 г.
«Таинственный лес» Maluk Michail 19:35:07
Ужастик Таинственный Лес, который оказался во-первых Деревней, а во-вторых не совсем ужастиком!
Как повелось, диск был куплен на лотке, во-первых потому что смотреть было нечего, а во-вторых потому что Шмаланьян это Шмаланьян (а так же Шамалан, Шамелон, и как его только еще не называют). Просмотр готовился в обстановке строжайшей секретности по всем правилам военного искусства - тишина, задернутые шторы, ночь, и поллитровая чашка крепкого чая.
И вот кина началась!
Я увидел деревенскую пастораль, среди которой живет несколько семей, живет капитально, на полном самообеспечении, почти в полном согласии с окружающей их нетронутой природой. Почему на почти полном? Да просто потому, что природа, в лице окружающего деревню Леса, ну никак не хочет жить в согласии с Деревней. В лесах живут Те, О Ком Не Говорят, и по слухам, они весьма опасны, прожорливы, и коварны. От деревни остается ощущение пятна света посреди темноты - жизнь деревни самобытна, полна, и не лишена радостей, но при этом полностью подчинена окружающему ее темному и страшному Лесу, в который запрещено входить, да никто, в общем-то и не рвется. Не подумайте, что деревня выживает, ни в коем случае! Деревня живет устоявшейся жизнью, и нет даже намека на глухую безнадежность, как в том же "Тринадцатом Войне", когда знаешь, что наступит ночь, и скорее всего придут Они, после чего уже ничего не будет. Деревня просто живет своей жизнью, и не лезет в дела лесных обитателей, которые не лезут в дела деревни, покуда люди не заходят в Лес. Система в этаком равновесии, хоть и хрупком, но все же равновесии. Достаточно соблюдать всего лишь несколько правил, что бы не разрушить устоявшийся порядок вещей - не входить в Лес, не иметь дел с красным цветом, который не любят Те, Кто Живет В Лесу, и просто радоваться незатейливой деревенской жизни. Чем все и заняты.
Вот в этой деревне мы и сталкиваемся с главными героями данного повествования. С немного аутичным парнишкой Лушисом Хантом (которого мы могли лицезреть в роли римского императора, то ли Камодуса, то ли Дивануса), с его матерью, бесподобной Сигурни Уивер, закаленной в боях с чужими, с деревенским дурачком, который своей харизмой покоряет с первых кадров, и со слепой от рождения девушкой, чей дебют в данном фильме иначе как успешным не назовешь.
Вы спросите меня, получим ли мы ответы на вопрос "Кто же эти лесные буки?", и я вам отвечу - да! Да, получим, причем достаточно быстро, где-то на середине фильма. Вы спросите "Как же так? А что же на оставшуюся половину фильма?", и я вам отвечу - предостаточно всего! Режиссер (не буду лишний раз коверкать его фамилию) умудрился сделать так, что зная ответ на вопрос зритель, в моем лице, еще не раз усомнился в правильности этого ответа, и был напряжен до самого конца фильмы. Вы спросите про саспенс, про ужасы, и про все такое? Ну, так я скажу, что и саспенс наличествует, и пугают весьма грамотно, и что фильм совсем не ужастик. Почему не ужастик? Да вот потому! Ну не про то фильм, не про страх и ужас. Просто ситуация нарисованная в фильме достаточно страшна, и нам это показано во всей красе, показано грамотно, и в нужных дозах. А про что фильм, спросите? Да так, история любви, и всего-то...
Прoкoммeнтировaть
вторник, 14 ноября 2006 г.
Maluk Michail 19:07:10
Запись только для зарегистрированных пользователей.
воскресенье, 5 ноября 2006 г.
ВИРУС Maluk Michail 23:19:55
Биолог подошел к Капитану.
Капитан, подтверждаю, – эта планета заражена вирусом. Вирус приближается к точке перелома.
В этот момент по трапу поднялся Наблюдатель.
Что-то случилось, Капитан?
Да, - кивнул Капитан, - обнаружен вирус.
Целая планета? – удивился Наблюдатель.
Да, - снова кивнул Капитан, - вся планета инфицирована. Эта планета, очевидно, была заражена в период Колониальных войн одним из кораблей Совета Девяти.
Биолог дотронулся до пульта, и на главном экране появилась планета. Наблюдатель молча смотрел на Капитана. Тот понял его без слов.
Полет будет продолжен в самое ближайшее время. Мы не можем игнорировать такую большую колонию вируса, это предусмотрено контрактом.
Наблюдатель кивнул и повернулся к Биологу.
Пока я не у дел, может объясните мне, что это за вирус. И почему ради него правомерно прерывание полета корабля находящегося в дальнем Поиске?
С удовольствием, - поклонился Биолог, - За более исчерпывающими сведеньями, разумеется, придется обратиться к Историку, но кое-что вам могу сообщить и я.
Итак?
Для начала погрузимся в историю. Конец Экспансии, начало Колониальных войн. Совет Девяти борется против колоний, пытающихся обрести независимость. Но все это вы, разумеется, знаете. Переломный момент войны настал, когда колонии стали потихоньку объединять флоты. Совет мог бы неограниченно долго сдерживать их агрессию, но о наступлении пришлось бы забыть. Именно тогда была дана директива Совета на создание средства борьбы с колониями. Так был создан быстропрогрессирующ­ий, разрушительный вирус. Корабли Совета Девяти заразили им несколько колоний. Дальше реальные события и учебники истории расходятся. В учебниках сказано, что колонии передрались между собой, и флот Совета уничтожил большинство их кораблей и стерилизовал несколько планет. Но это не так. В действительности вирус уничтожил отдельные колонии и, ради собственной безопасности, остальные соседи стерилизовали их. Далее последовал ультиматум Совета, капитуляция части колоний, и уничтожение самых упрямых. Вирус же кое где уцелел.
Наблюдатель чуть поежился:
Что же это все же за вирус? Что он делал? Заражал население? Животных? Воздух?
Биолог отрицательно покачал головой.
Скорее он заражал планету. Планета, зараженная этим вирусом, обречена. Этот вирус чрезвычайно быстро распространяется, очень легко мутирует, и, самое главное, невероятно живуч.
Биолог пробежался пальцами по пульту. На экране появились какие-то странные возвышения, испещренные глубокими трещинами. В этих трещинах наблюдалась какая-то вибрация, словно зыбь.
Что это?
Одна из колоний вируса. Эти возвышения искусственного происхождения. Вирус создает себе нечто вроде термитников, или ульев. На планете несколько тысяч громадных колоний, и миллионы более мелких.
Но как он влияет на планету, на население? Почему колонии не смогли его уничтожить?
Биолог выключил экран.
Этот вирус не заражает, он уничтожает. Свою колонию он может построить практически где угодно. Продукты его жизнедеятельности отравляют все вокруг, но, что самое интересное, эти продукты весьма ядовиты и для него самого. Это обеспечивает постоянную мутацию, даже если внешний уровень радиации весьма невысок. Колонисты пытались травить вирус, облучать, распылять вакцины… Но где-то всегда оставалась крохотная колония, вирус в которой привыкал, вырабатывал иммунитет и снова размножался, доводя планету до перелома.
Перелома?
Этот термин обозначает определенный момент в развитии планеты, которая заражена вирусом. При переломе либо вирус уничтожает планету как таковую, либо на планете происходят такие катаклизмы, что меняется вся биосфера. Например, мы установили, что на этой планете уже был перелом, и скоро будет второй. Во время первого перелома, насколько удалось установить, планета почти полностью покрылась водой. Вирус моментально приспособился к новым условиям, и быстро восстановил свою численность. Когда вода стала постепенно опускаться, вирус перебрался обратно на сушу. Теперь он совершенно не похож на первоначальный вариант, но все еще сохраняет главные признаки. Излишне говорить, что население планеты погибло еще при первом переломе.
И что вы теперь хотите делать?
Дело не в том чего хочу я, - вздохнул Биолог, - а в том, что предписывает устав. Я бы хотел остаться тут, и воочию наблюдать перелом. А если планета уцелеет, то и дальнейшее развитие вируса, но, к сожалению, это невозможно. Устав предписывает взять пробу вируса, стерилизовать планету, и следовать намеченным курсом.
Заговорил Капитан:
Проба вируса взята, орудийные системы готовы…

****

Внизу, на планете Земля, ничего не подозревающие люди жили своими жизнями, спешили по своим делам, любовались звездами, влюблялись и ненавидели. А где-то в небе висел громадный космический корабль, и рука Капитана уже тянулась к красной кнопке…
комментировать 3 комментария | Прoкoммeнтировaть
среда, 18 октября 2006 г.
Maluk Michail 18:20:43
Запись только для зарегистрированных пользователей.
четверг, 10 августа 2006 г.
ПАЗЗЛ ИЗ ЦВЕТНЫХ СТЕКЛЫШЕК Maluk Michail 19:22:39
Спасибо девушке подарившей мне в этот вечер спокойствие духа,
и спасибо музыке Gregorian, позволившей мне его сохранить.


Он был самым обычным, он ничем не отличался от остальных, и был таким, как все - его отличало только одно. Эта малость была не заметна, ее не мог разглядеть самый пристальный взгляд, и в то же время ее видели все. И он сам знал, что в нем есть то, что встречается редко, почти никогда, и эта маленькая искорка мучила его. Не поймите неправильно, но это действительно тяжело – знать, что ты не такой как все, и в то же время ты – один из множества. Все равно, что птица, лишенная крыльев, но знающая, что такое свободный полет в голубом глубоком небе. Все равно, что корабль, так и не сошедший со стапелей, но знающий вкус морских брызг, и силу упругой морской волны разбивающейся о крутую корабельную скулу. Словно воздушный змей, скомканный и брошенный недоделанным, чей разноцветный хвост треплет ветер. Он был одиноким деревом посреди пустыря, деревом, которое знает, что такое бесшумный шепот целого леса.
Какая малость не давала ему быть таким, как все? Какой малости не хватало ему, что бы взлететь ввысь? Этого не знал ни он, ни кто бы то ни было на земле, ни, наверное, в небесах, потому что есть вещи, которые не подвластны даже небу. Вы спросите, каким он был? Он был самым обыкновенным, и ничто в его облике не говорило о том, что в нем горит некая искра. Однако эта искра была, и кто сможет сказать, благая ли она была? Наверное, она была сродни огню, который может, как греть, как и обжигать, как палить, так и ласкать. Он жил с этой искрой, ежеминутно осознавая, что он не таков, как все, что на нем горит неведомое клеймо, которое он не в силах ни стереть, ни даже срезать. Вы спросите, каким он был? Я не смогу ответить, потому, что не знаю. Дело не в том, что он был непознаваем, или таинственен, но, пожалуй, никто не мог бы сказать, что знает его. Наверное, он и сам не знал себя. Просто он был тем, кому в глаз попал осколок колдовского зеркала, разбитого в стародавние времена.
И он искал. Искал смысл жизни, искал запредельные пространства, искал свою Снежную Королеву, которая его так и не позвала в свой ледяной чертог. Он искал, и – поверьте мне – он находил! Находил, наверное, слишком много, и не мог справиться с найденным. Я видел его метания, которые сводились к простому, и извечному выбору между добром и злом, между черным и белым, между страстью и равнодушием. Он отличался от всех, и потому не мог замереть посередине, он был таким же, как и все, и потому не мог замереть на краю. Дни складывались в годы, а он все раскачивался, подобно маятнику Фуко, от одного неведомого полюса к другому, на долю мига замирая в нижней точке глубочайшей депрессии. Он искал всегда, и, начиная с какого-то момента, искал сознательно, зная, что то, что в нем есть можно изжить, только уничтожив собственное Я. Он всей душой стремился к полюсу зла, холода и равнодушия, и мрачное его настроение шествовало по улицам впереди него. Он никого не любил, и даже самого себя он почти ненавидел, но силы неведомого притяжения не позволяли маятнику его жизни замереть, и он начинал свой путь по стремительной дуге обратно вниз. Острый выступ маятника, достигнув нижней точки, оставлял очередную зарубку на стенке из мокрого песка, рядом с десятками и сотнями подобных отметин, и маятник начинал свое восхождение к свету. Взбираясь по невидимой кривой, он достигал полюса мира и согласия, и тогда впереди него шествовал свет, и от его улыбки становилось светлее вокруг. В такие моменты он оглядывался на шрамы, оставленные на его душе годами, и верил, что все это не зря, верил, что чего-то достиг, и что теперь будет бесконечное восхождение по Золотой Лестнице. Верил, и знал, что вот-вот все повернет вспять, и вскоре на душе появится очередной кровоточащий рубец, который со временем станет драгоценным сокровищем.
Однажды он понял, что его маятник взрослеет вместе с ним, и его исполинские махи становятся все шире и шире, занимая не дни и недели, а месяцы и годы. Он боялся своей искры, своего дара, и своего проклятья. Он искал себя так, словно время его истекало, и, думаю, это было действительно так. Его искра в любой момент могла сжечь его дотла, не оставив даже пепла, и когда-то давно он страстно хотел что бы это произошло. Стань, как все, или навсегда стань другим – таков был его нелегкий выбор. Он не мог стать, как все, потому, что эта проклятая искра, этот осколок холодной звезды уже стал его частью, и он не мог стать до конца иным, потому что в нем чего-то не хватало.
Долгие годы он искал части своей души, собирал осколки себя, и склеивал их, словно драгоценную фарфоровую статуэтку. Кое-что он находил в боли причиненной другим, и в этот момент маятник замирал над холодными, темными равнинами. Кое-что он находил в боли причиненной ему, среди окровавленных лоскутов собственной души, и тогда маятник трепетал в луче восходящего солнца, среди терпкого аромата цветов. Словно головоломку он собирал части самого себя, как причудливый паззл из цветных стеклышек он складывал витраж своей души. Он ошибался, и раз за разом, в радости и горе, усваивал у жизни одни и те же уроки, находя для каждого кусочка мозаики только ему положенное место. Не знаю, сколько ему удалось собрать, да и можно ли здесь говорить о количестве. Все же Истина это алмаз, у которого бесконечно много граней, так как можно их считать? Я не знаю, что произошло, но я – мы все – видели ту Дверь, что явилась ему в конце его пути.
Эта Дверь открылась ему у всех на глазах, и он ушел. Ушел, бросив на нас лишь несколько взглядов, в которых читался восторг, и торжествующий вопрос – вы видите? Видите это?! Несколько взглядов, а дальше он смотрел только в открывшееся ему. Он шел к Двери в грохоте грома, сквозь крутой и вязкий воздух грозы. Шел в порывах горячего ветра, и цунами плескались у его ног. Он шел к своей Последней Двери сквозь дым, под пение неведомого хора, и смерчи взметали перед ним багряную осеннюю листву, словно разноцветный дым. Он шел в ледяных снежных струях, и колючие северные бураны ласково трепали его волосы. Шаг за шагом он приближался к неведомому миру, открывшемуся за Последней Дверью. Мы видели бесплодную черную землю, залитую оранжево-багряным светом восхода. Мы видели чудесный мир, где черные берега омывает огненное небо, по которому лодки плавают, как по морю. Он шел туда, с каждым шагом все дальше оставляя за спиной мир скучной обыденности, который он всю свою жизнь пытался расцветить красками, которых не находил на своей палитре. Может быть, эта Дверь и была тем самым последним кусочком его мозаики? Кто теперь скажет… Он ушел, и Дверь захлопнулась за ним навсегда. Никто до него не проникал за ее пределы, и никто не проникнет впредь, эта Дверь была его Дверью, и он нашел ее. Она вела не в райские сады, и не в ледяную мглу, она вела в мир огненного неба, и неторопливых лодок, купающихся в тягучем мареве заката. Для нас он исчез, но для него это, наверное, было всего лишь начало пути. В последний миг, перед тем, как он шагнул за порог, я видел его глаза. Это были глаза человека, который видит.
комментировать 5 комментариев | Прoкoммeнтировaть
вторник, 1 августа 2006 г.
Глаза Ангела Maluk Michail 20:16:54
(31 июля 2006)

Скажи мне, Ангел, почему так? Молчишь. Ты всегда молчишь, всегда прячешь глаза. Под ногами колючая галька, холодно. В шаге ядовито шипит пена прибоя, ветер треплет волосы, забирается холодной пятерней за шиворот. Куда я, Ангел? Зачем и откуда? Ты ведь знаешь, ты все знаешь. Ответь мне, хотя бы один раз ответь. Молчишь. Молчишь и прячешь глаза. Зачем тебе твои крылья, если ты не летаешь? Перо к перу, иссиня-черные крылья, а ты не летаешь. Мы похожи, я ведь тоже не летаю, я только иду по острой холодной гальке вдоль прибоя, и не понимаю, что я здесь делаю с тобой за спиною. Ты моя тень, мое отраженье. Ангел с черными крыльями, прячущий глаза. Помнишь, Ангел, тот луг? Ах, какой это был луг! Трава, кажется, была по пояс. Или выше? И солнце на небе ласковое-преласково­е. Я лежала в этой траве, и пила взахлеб это голубое небо, этот ветер, эти запахи. Та травинка, которую я жевала, помнишь, как я жевала травинку? Она была сладкой, а сейчас у меня на губах только вкус соли. А ты чувствуешь вкус, Ангел? Не отвечай, не надо. Просто иди за мной, мы гуляем по осеннему прибою, вдоль этого неспокойного моря. А знаешь, этот ветер даже приятен, хоть я и совсем замерзла. Почему мы ушли с того луга? Ты знаешь, почему мы с него ушли? Может быть, расскажешь мне? Нет, не сейчас, как-нибудь потом. Я помню, как шла в этой густой траве, а ты, как и всегда следовал за мной. А еще над нами кружил шмель, и пахло клевером. Почему мы ушли оттуда? Не находишь, что это серое небо по-своему красиво? Посмотри, какое оно низкое и серое. Цвета свинца. И влажные валуны под этим небом в хлопьях пены. И шум моря. Красиво. И грустно. Я совсем замерзла, согрей меня своими крыльями. Хотя нет, твои перья наверное еще холоднее. А помнишь ту реку? Ту, что в лесу? Как мы плыли на лодке, ты помнишь это? Да, ты все помнишь, ты все знаешь. Только ты прячешь глаза, и молчишь. А мы плыли сквозь печальный лес, по реке затканной туманом, и берега тонули, словно в вате. Сколько мы плыли? Я не помню. В тумане ведь нет ни дня, ни ночи. Ангел, но ты ведь помнишь это? Я сидела на носу, и смотрела вдаль, а ты на корме. Ты был красив, черные тяжелые перья в каплях тумана это по настоящему красиво. Не обращай внимания, я несу вздор. Как спокойно было плыть по той реке, плыть в тумане, и гадать что будет за излучиной. Я совсем не помню, как мы пристали к берегу. Помню, что мы плыли очень-очень долго, и все. Наверное, я заснула, ведь так, Ангел? Заснула, и ты вынес меня на берег на руках. Да, наверняка так и было. А почему нет чаек? Наверное чайки не летают в такую погоду. Небо слишком низкое для них, ведь правда? Слышишь, как в камнях завывает ветер? Едва слышно, то выше, то ниже. Ты слышишь, я знаю. А почему мы ушли из того дома? Я помню то окно, и кусты белых роз. Много-много кустов. И зеленые изгороди, и тот фонтан, в котором купались птицы, ведь ты помнишь тех смешных воробьев? И желтых бабочек, которые залетали ко мне в комнату. Это был хороший дом. Кажется я рисовала тебя. Да, я рисовала тебя на фоне куста белых роз, ведь черное и белое замечательно сочетается. Я хотела нарисовать глаза, но ты ведь их всегда прячешь. Мы поэтому ушли оттуда, потому что я так и не смогла закончить портрет? Я скучаю по бабочкам. И по купающимся птицам. А ты, ты скучаешь, Ангел? Молчишь. Ну, что ж, давай помолчим. Посмотри на тот прибой, как он пенится. А брызги даже на вид холодные как лед. И взлетают высоко-высоко, почти под самое небо. Ты не хочешь взлететь, Ангел? Может быть у тебя получится, ведь ты никогда не летаешь. Ты просто следуешь за мной, зачем тебе крылья? Если бы у меня были твои крылья, такие сильные, такие черные, с такими лоснящимися острыми перьями, то я бы прыгнула с этого утеса, и попробовала бы полететь. Нет, не хочешь? Ну, как хочешь, тебе виднее. А еще я помню костер. Это ведь был остров, правда? Мы сидели с тобой у костра, а в небе было тесно от звезд. Сидели у тихой воды, подернутой дымкой, а плакучие ивы склоняли свои ветви, как шатер. Ах, какой же это был замечательный костер! Такой ласковый, такой горячий. Тогда было тепло и уютно, а сейчас я совсем продрогла. Как спокойно было там, и какое неспокойное море здесь. Там плескалась рыба, и каждый звук разносился над водой далеко-далеко, а здесь шорох и шум прибоя, шепот ветра, и мы вдвоем. И тишина, и не тишина одновременно. Ты понимаешь, о чем я, Ангел? Понимаешь - мы слишком давно вместе. Я не утомила тебя своей бесконечной болтовней? Да, лучше помолчи, ничего не говори. Идем дальше, вон туда, там, как мне кажется, камни не такие острые. Знаешь, а я раньше никогда не замечала, что мокрая галька так блестит. Тускло, но ведь блестит, словно льдинки. А может быть это и правда льдинки? А еще степь. Степь на закате, и серебряный ковыль. Помнишь, как я вела по нему ладонью, как он горел в лучах солнца? А степь была от горизонта до горизонта, и я бежала навстречу ветру, пока хватало сил. Ты знаешь, а ведь я даже не знаю, умеешь ли ты бегать. Ты всегда рядом, за моей спиной, стоишь, и молча прячешь глаза. Ангел, ты умеешь бегать? Ты чувствовал этот ветер, чувствовал стебли ковыля босыми ногами? Ангел, Ангел, ну что же ты молчишь… Мне что-то нужно, а ты молчишь. Мой единственный спутник, моя тень не показывающая глаз. Что будет когда я их увижу? Идем, не останавливайся.

Грива коня жесткая, и до крови врезается в пальцы. Мне больно, Ангел, я едва держусь! Все сливается в размазанное пятно, и я держусь из последних сил. Ангел, помоги мне, я не хочу упасть с этого бешеного иноходца, не хочу упасть в эти осенние листья, в эти лужи разлетающиеся бисером из-под копыт! Ангел, где ты? По мне хлещут ветви, и солнце, прорывающееся сквозь листву, раз за разом бьет в глаза. А ветер такой тугой, такой ароматный, наполненный запахами осени, крутым запахом грозы, которым хочется дышать и дышать. Ангел, тебя нет за моим плечом? Где ты, куда подевался? Я вот-вот разобьюсь, упав со спины своего скакуна, а тебя нет рядом. Может быть ты за другим плечом? Нет, и там тебя нет. Ангел, ты оставил меня? Ангел! А копыта бьют дробь, и гроздь ярко-алой рябины проносится у лица, пахнув терпким ароматом. А если отважится оторваться от развевающейся гривы, то можно увидеть лес. Можно увидеть яркое лоскутное одеяло, смазанное в неясную полосу. Красное, желтое, оранжевое, коричневое, багровое, и снова красное. Ангел, ах, как жаль, что ты не видишь это буйство красок! Выходит еще не время мне заглянуть в твои глаза? Мы встретимся, мой Ангел, обязательно встретимся, но не сейчас. Сейчас я вцеплюсь покрепче, и буду скакать сколько достанет сил. Пусть грива изрежет мне пальцы, а ветви исхлещут тело, но я буду держаться до конца. Я буду спешить к тебе, мой Ангел, и постараюсь растянуть эту дорогу подольше. И если меня достанет, то я прискачу к тебе через широкие плесы, через туман и взморье, через закатные степи и розовые сады! Я прискачу к тебе, Ангел. И загляну в твои глаза.
комментировать 13 комментариев | Прoкoммeнтировaть
воскресенье, 30 июля 2006 г.
Maluk Michail 14:15:33
Запись только для зарегистрированных пользователей.
суббота, 22 июля 2006 г.
СМЕРТЬ МОЕГО ДРУГА Maluk Michail 20:22:43
Мой друг всегда был необычным. Он словно жил, не снимая розовых очков, и только посмеивался, когда жизнь его пинала. Наверное, потому он и стал моим лучшим, если не единственным, другом. Мы с ним были слишком разными, а противоположности сходятся. В нем было все то, чего не было во мне - романтизм, воздушность, вера в людей, безграничная преданность, и вера в идеалы. Я не считаю себя черствым, бесчувственным, или приземленным, но по сравнению с ним я выходил полнейшей скотиной. Кроме меня у него, строго говоря, и друзей-то не было - слишком тяжело было общаться с таким идеалистом. А вот я в нем что-то нашел - сам не знаю что - и мы подружились. Скорее всего, я чувствовал за него ответственность, да и чувствовать себя учителем, повидавшим жизнь, безусловно, приятно. Вот такие у нас и сложились отношения - папа и сын, хотя по возрасту я всего на три месяца старше него. Просто умильно было смотреть на столь непробиваемую правильность, над которой все остальные беззастенчиво потешались. Он не прогуливал лекции в институте, более того он даже представить себе не мог, как можно прогулять нуднейшую лекцию ради бара и теплой компании. Когда его пытались взять на стандартное ''Ты меня уважаешь?'', он виновато улыбался и говорил, что, конечно, уважает, и если бы не лекция, то он с радостью бы, но… Он искренне жалел грязных ребятишек, просящих подачки в метро и переходах, и обязательно подавал им. Мне, конечно, тоже было их жаль, но у меня, как и у большинства людей в голове крепко сидела установка - это не мое дело. А жалость зачастую перебивалась брезгливостью, и мыслями ''Понаехали из своего чуркестана…''. У него такой установки не было. Он очень близко к сердцу принимал сообщения о стихийных бедствиях где-то за пол Земли от нас, и просто смотреть не мог репортажи из больниц, где лежали искалеченные дети. Для него не составляло проблемы на улице предложить поднести сумки какой-нибудь пожилой женщине, и он совершенно искренне недоумевал, когда некоторые из этих женщин вежливо и не очень просили его не лезть не в свое дело. Он был честным и открытым, у него всегда можно было взять в долг, он свято верил, что хороших людей все же больше, чем плохих. Мы его потому и прозвали - Романтик. Он не обижался. Бывало, правда, что над ним зло шутили, но он был очень отходчивым человеком, и совершенно не помнил зла. В нашей компании его любили, как младшего брата, но когда он не мог пойти на вечеринку никто особо не огорчался. Вся наша компания выработала молчаливое соглашение - надо позаботиться о парне, а то ведь пропадет. Мне даже нехорошо делалось, когда я думал, что с ним могло бы случиться попади он не в нашу компанию, а к каким-нибудь скотам. Так вот и жили, перманентно ощущая себя скотами, когда он уступал в метро место, или шел сдавать кровь неизвестно для кого.
А потом его призвали в армию. Мне кое как удалось отвертеться, а вот ему – сверх правильному - нет. Он улыбался, говорил, что Родину будет защищать, смеялся, когда ему рассказывали про дедовщину, отмахивался от страшного слова ''Чечня''. Потом он писал веселые письма, говорил, что ему тут совсем не плохо, только устает сильно, что тут совсем не так страшно, как рассказывали, и все в том же духе. А вот потом он и попал прямо в Чечню, или, как он сам писал, в Республику Ичкерия. Это было словно приговор, и вся наша компания сошлась на том, что это несправедливо губить замечательного парня непонятно за что. Мы словно бы заранее похоронили его. И никто особо не удивился, когда пришла похоронка. Все расстроились, но я видел, что это ненадолго. Два раза в год будет щемить сердце, да раз в год сообща опрокинем по нему по рюмашке - вот и все, что останется от него.
В яму на кладбище опустили пустой гроб, на камне выбили даты и имя. Ни у кого из родственников не оказалось ни одной приличной фотографии, и камень остался безликим. Поминки, слезы на глазах матери и отца. И все. Для меня жизнь опять потекла как раньше, и только иногда он мне снился в каких-то нескладных снах, да еще долго казалось, что он вот-вот появится из-за угла.
А год спустя он вернулся. Если раньше он был высоким, и с широкими от природы плечами, то сейчас он стал просто огромен. Метр девяносто семь, с плечами не про каждую дверь, в камуфляже, он спрыгнул из вагона, расхохотался каким-то утробным смехом, облапил полумертвых от счастья родителей, а потом каждого из нас. Парень словно с того света вернулся. Хотя почему словно…
Прошло два, три дня, неделя, и я стал замечать, что эта война не прошла для него даром. Полоска седых волос, шрам на руке, и два ожога не в счет - он сам по себе стал другим. Он ругался, как сапожник, и когда ему на это указывали он вежливо извинялся, говоря, что это наследие военной среды, но я видел чуть глубже, чем остальные. Если раньше он не ругался потому что считал что в мате нет никакой необходимости, то теперь в его извинениях появилась какая-то снисходительность, словно он говорил ''Ладно-ладно, не буду, если уж вы от малейшего безобразия краснеете.'' Если бы его не просили прекратить, то он, я уверен, продолжал бы материться как ни в чем не бывало. Идя сквозь толпу он был подобен танку, чего не было никогда раньше. Нищие попрошайки перестали производить на него впечатление, и когда я, ради пробы, подал одному из них он только усмехнулся. Злой, незнакомой усмешкой. Верхняя губа чуть вздернулась, углы же рта остались на месте - это была даже не усмешка, а оскал. Когда он кого-то случайно толкал на улице он мимоходом, не оборачиваясь, говорил ''Извините'', и шел дальше. Девушек, к которым он раньше относился с величайшим пиететом, он теперь разглядывал, словно последний ханжа. Теперь он запросто комментировал ноги той, или иной прохожей, с веселым прищуром серых глаз. Остальные ребята этого всего не замечали, потому что он вел себя, как все, и только я понимал, что на этой глупой, ненужной войне все же погиб замечательный парень.
Да, он погиб, и как-то вечером я пришел на кладбище, к той могиле, под которой лежало все хорошее, что когда-то было в моем лучшем друге, и краской вывел на камне то, что давно пора было вывести. Потом немного постоял, вспоминая, как он веселился, глядя на свою собственную могилу, и пошел домой. На могильном камне, прямо под датами, оплывая каплями, краснели два слова - ''Последний романтик''.
комментировать 10 комментариев | Прoкoммeнтировaть
четверг, 20 июля 2006 г.
Maluk Michail 16:21:47
Запись только для зарегистрированных пользователей.
воскресенье, 16 июля 2006 г.
Maluk Michail 15:19:26
Запись только для зарегистрированных пользователей.
среда, 12 июля 2006 г.
Так далеко, так близко Maluk Michail 20:09:31
Небо над Берлином-2

Режиссер – Вим Вендерс
В ролях – Отто Зандер, Настасья Кински, Уильям Дефо

- Ты жестокий!
- Вовсе нет. Просто я не знаю жалости.
(Одна поучительная беседа)

- Поможешь мне? Исключительный случай!
- Касиэль, вся жизнь - исключительный случай.
(О смысле жизни)

Многим из вас знаком сюжет "Так далеко, так близко", благодаря достаточно известному фильму "Город Ангелов" с Николасом Кейджем и Мег Райан в главных ролях. Да, "Так далеко, так близко" фильм про ангелов, которые незримо присутствуют меж людьми, про одного ангела, который так или иначе становится падшим, и наконец-то может испытать на себе все то, что до сих пор тщетно пытался понять, наблюдая за людьми, провожая их в последний путь. Да, фильмы про одно и то же, но не об одном и том же. Более поздний "Город Ангелов" романтичен, он красив, как история любви, его приятно смотреть, но почему-то, как только в зале вспыхивает свет, он тут же забывается, оставляя после себя легкую печаль, и почему-то едва заметную улыбку. Совершенно иначе смотрится "Так далеко, так близко". Иногда рука буквально тянется, что бы остановить кино, что бы выключить, и больше не смотреть. Местами фильм по непонятным причинам вызывает чуть ли не отвращение, причину которого понимаешь чуть позже.
Я вижу черно-белый Берлин, вижу таких же бесцветных ангелов, смотрящих на людей с высоты, ангелов, которые не могут плакать. В своем черно-белом мире они лишены времени, лишены радости, они – ничто. Но люди для них – все. Я вижу, как они страдают, когда у них на руках умирает человек, но эти страдания почему-то не те. Вся первая половина фильма ущербна, и вызывает отвращение – потому что ущербны ангелы. У них есть чувство сострадания, они могут радоваться и переживать, сочувствовать и быть привязанными, но все это – одна большая ложь. Это ложь, потому что они не способны на эти чувства сами по себе, они могут летать, но не способны ощутить радость полета. Те, кто утешает сами достойны жалости. Чистые сердца, способные любить, но не способные понять любовь. Им доступно только одно – радоваться тому, что радуется человек, и бесконечно желать понять это чувство. Весь черно-белый мир это мир, в котором радость лишь часть настоящей радости, любовь лишь часть настоящей любви, а страдание лишь попытка понять это чувство. Наверное, такой мир мог бы снять Тарковский. Мир, в котором Касиэль и Рафаэла испытывают друг к другу то, что у людей называлось бы любовью, но в их мире нет времени, а значит нет причин любить. Вечность не приемлет любви.
Я вижу, как Касиэль пал. Он пал не потому, что любил, не потому что что-то в нем всколыхнулось, нет – это был надлом. В нем что-то надломилось, потому что даже ангелу больно быть вечным наблюдателем. Самая малость человеческого проснулась, и ангел пал. И в мир пришел цвет. В мир пришел звук, и свет. Мир наполнился Берлинской суетой и гамом. Той самой глупой суетой, которую мы видим вокруг себя. Касиэль счастлив, он наконец-то может что-то сделать, наконец-то он может хоть что-то исправить, и чего-то не допустить. Он еще не понимает, что одним своим падением он уже что-то сделал, что-то очень важное. Важное не для людей, которым он рвется служить, а для самого себя. Это очень важно – сделать что-то для самого себя, если целую вечность у тебя не было желаний.
Я вижу, что у Касиэля есть два вечных спутника. Рафаэла, которая смотрит на того, с кем вечность была рядом, и пытается постичь мир его глазами. Она ничего не может для него сделать, она вечный наблюдатель, чистое начало, которое может сострадать, но не может раз в вечность принять решение. И злой гений Касиэля. Он не жесток, в нем просто нет жалости. Железной рукой, волей, которой лишены ангелы, он ведет падшего по дороге грехов. Касиэль хочет просто жить в этом цветном мире, и наконец-то понять, что такое время, которого он был лишен, но ему уготована иная судьба. Он хотел понять людей, и он их поймет – через боль, через страдание, через очистительное пламя. Темное начало, в лице Уильяма Дефо, заставит Касиэля познать все, на что способна человеческая душа. Без жалости, сострадания, и слез, он заставит наивного ангела опуститься на самое дно, откуда есть только одна дорога – наверх. Ведомый этими двумя – чистотой, и непреклонной волей – Касиэль познает, что значит быть человеком. И когда это случится, он узнает, что за слово было начертано у него на лбу в момент падения.

Что я могу сказать про этот фильм? Этот фильм из тех, мнение о которых возникает раз и навсегда, и у разных людей может быть совершенно различным – от бурных восторгов до брезгливости, или недоуменного пожатия плечами. "Так далеко, так близко" начинает восприниматься уже после финальных титров, когда в голове постепенно укладывается увиденное. Этот фильм оставляет долгое послевкусие, какое – другой вопрос. Но какое бы оно нибыло – оно есть. Мы слишком часто смотрим то, что не имеет вообще никакого вкуса, и в этой нашей черно-белой вечности даже горький вкус воспринимается с радостью.
Прoкoммeнтировaть
пятница, 7 июля 2006 г.
Maluk Michail 21:18:06
Запись только для зарегистрированных пользователей.
ИДЕАЛ Maluk Michail 03:47:10
Спасибо доброй сказочнице Анастасии, которая просто так, ни за что, отдала мне сюжет для этого рассказа.

Ты спрашиваешь, почему я такой? Спи, пусть ночник пока горит, а я расскажу тебе. Даже не важно уснешь ты, или нет слушая мои слова, я буду просто говорить. Мне это очень нужно. Ты поймешь почему, мне очень хочется верить, что ты поймешь. Рассказывать - это одна из тех немногих вещей, которая получается у меня не так хорошо, как другие, и я этим дорожу. Сложно представить, что кто-то лелеет свое несовершенство, правда? А я вот лелею. Ты удивилась и испугалась тогда, у метро, когда я подошел к тебе. Ты была маленькая, промокшая, взъерошенная, как воробей, и совершенно одинокая под мелким моросящим дождиком. Знала бы ты, какой потерянной ты тогда выглядела. Ты испугалась меня, ты очень быстро разучилась верить в хорошее, для этого надо было совсем немного, всего лишь мерзкая погода, ночь, закрытое метро, и, наверное, чувство покинутости и ненужности. Я хорошо слышу чувства других. Я чувствовал твою недоверчивость, твою покорность, и твою надежду на лучшее, и самое обидное, что я заранее знал, что все будет хорошо. Что я сумею сделать так, что бы… Ты понимаешь, о чем я, правда? Спи, я знаю, что понимаешь. Я чувствую тебя даже сейчас. Я расскажу тебе, какой я, и, надеюсь, что мой рассказ не будет идеальным, я очень на это надеюсь. Я так устал от совершенства. Вспомни, как робко ты топталась в незнакомой прихожей, как боялась чужого человека предложившего помощь девушке заплутавшей в ночи, как вспоминала о страшных историях, слышанных от подруг, и прочитанных в желтой прессе, и как уличная сырость и грязь казались уже почти уютными и безопасными. Лежи, ничего не говори. Я знаю, что так было. А я знал, что больше всего на свете тебе хочется скинуть с себя насквозь промокшие тряпки, и насухо вытереть волосы широким махровым полотенцем. Знаешь, как это просто – протянуть руку в шкаф, и похватать первые попавшиеся вещи, а потом отдать их тебе, и знать, что попал в точку? Я не знаю, какую одежду ты предпочитаешь носить дома в присутствии незнакомого мужчины, но ведь я угадал, правда? Я это знал с самого начала, потому что просто не мог ошибиться. Я просто протянул тебе полотенце, и сказал, что покурю на балконе, и ты сразу успокоилась. Тебе просто было спокойнее, когда ты знала, что я хоть и в двух шагах, но все же за пределами дома, настолько далеко от ванной, где ты переодевалась, насколько только возможно. А потом мы пили чай, и ели свежие булки. Я не знаю, почему именно чай, и именно булки с клюквенным варением, но я уверен, что это было самое лучшее, что я мог сделать. Ведь, правда? Ты нахваливала чай, и, наверное, подумала, что это какой-нибудь импортный чай, из Англии, или еще откуда-нибудь, откуда там привозят лучшие сорта. Нет, это самая обычная заварка, даже не из дорогих, и в ней зачастую встречаются палки, и прочий сор. Понимаешь, я просто не могу плохо приготовить чай, у меня не получается. Я просто бросаю пару ложек заварки в чайник, заливаю его кипятком, накрываю полотенцем, и чай получается таким. Если хочешь, то я попробую заварить тебе пакетик, думаю, получится не намного хуже. Я все могу. Все одинаково хорошо. Ты разомлела и расслабилась, ты стала доверять мне. А я просто улыбался, и болтал о пустяках, уж не знаю почему. За то я знаю, что это было самое лучшее, самое правильное на свете – улыбаться, и болтать ни о чем. А потом ты уже смеялась, и ночь с дождем остались где-то далеко-далеко, за заплаканным стеклом, и тебе было хорошо. И мне тоже было хорошо, спасибо тебе за это. Мне так редко бывает хорошо. Ты рассказывала мне о картинах, а я в них ничего не понимаю. Ну ничегошеньки, но ты смотрела на меня во все глаза, словно тебе вещал какой-нибудь Айвазовский, или Мане. Постоянно путаю Мане и Моне, один из них художник, а второй, кажется композитор? Ну, да неважно, не в них суть. Я ведь говорил банальности, и спрашивал об очевидном, так почему тебя это так впечатлило? Наверное, потому что это была идеальная наивность, чистая, как слеза младенца. Ты рассказывала мне о красках, об оттенках, о том, как никак не могла правильно положить тень на Исаакиевский собор, а потом плюнула, и сделала закат. Голову даю на отсечение, что тебе никогда и ни с кем не было так легко. Только тебе было легко не со мной, а с этой моей способностью, с моим проклятием. Спросишь что же это за проклятие такое? Это просто постоянная правильность, идеальность во всем. Я не скажу тебе, откуда у меня это, мне просто нельзя. Если люди услышат о том, что где-то можно стать идеалом, то они кинутся туда, думая, что вытянули свой счастливый билет, и попадут в самую большую ловушку в своей жизни. Идеальности быть не должно, а тем более так – на развес, оптом и в розницу. Мне не повезло. Спи, прошу тебя, спи, и ничего не говори. Эта ночь одна из тех ночей, когда у меня получается на время избавиться от этой гадости, и совсем чуть-чуть побыть собой. Ты даже не представляешь, как мне дорог любой изъян в себе, хотя… если я попробую тебе объяснить, то наверняка у меня получится, только зачем? Думаю такие моменты, когда у меня хоть что-то выходит если не плохо, то хотя бы не очень хорошо, это тоже часть моего наказания. Если бы не они, то я бы давно уже научился просто пользоваться своей идеальностью, просто снимал бы пенки с этой жизни, наплевав на то, что жизнь стала похожа на стерильный морг. Но я не могу. Наверное, рано или поздно я сойду от этого с ума, и мне даже интересно, каким оно будет, абсолютное, ничем не замутненное сумасшествие? Понимаешь, у меня в руках все спорится, я все делаю так, словно создан для этого. Я беру бумагу, и рифмы идут одна за другой, а если я пишу прозу, то текст выходит с первого раза гладким, а персонажи живыми. Я не пишу ни стихов, ни романов. Это чужие строки, чужие рифмы и размеры, и мне противно, что это написал я. Ты рассказывала о картинах, и если я возьму в руки карандаш, то, уверен, у меня с первого раза получится замечательный рисунок. А если я немного попрактикуюсь с кистями и красками, то мои картины очень быстро станут известными, может быть даже на весь мир. Я не буду этого делать, это должно быть талантом, должно быть выстрадано и взращено, а не так… по талону, по контрамарке. Знаешь, я пытался делать жизнь людей лучше, ты ведь про это хотела спросить? Спи, не надо слов. Да, я пытался, я сменил много профессий. Меня обожали в парикмахерских, меня боготворили в авторемонтных мастерских, а уж когда я занялся программированием, то меня просто носили на руках. Кстати, программированием я занимался дольше всего, там от меня зависело не так много, там был коллектив, где каждый совершал ошибки, которые отзывались на всех. Я бросил все. Рано или поздно я бросал любую работу, и брался за новую только когда кончались деньги. Однажды я попробовал просто постоять на паперти, и знаешь что? Даже это у меня получилось преотлично. Люди вокруг меня очень быстро становятся несчастными. Рядом со мной им нечего делать, они сразу раз и навсегда понимают, что они ничтожества, которым никогда со мной не сравнится. То, на что у них уходят годы, я осваиваю в дни и недели, а потом не знаю куда деваться от самого себя. Это так тяжело быть вечно одиноким. Может быть, когда-нибудь потом я попробую себя в руководстве, так что не удивляйся, если увидишь меня по телевизору в качестве президента, хотя… Все же удивись, потому что я уже сейчас от всего устал, и мне ничего не хочется. Думаю, если очень захотеть, приложить усилие, то я мог бы облагодетельствоват­ь весь мир, только вот… неправильно это. Я ведь не о благе всех вокруг думаю, а о своей чертовой способности быть самым лучшим, самым правильным. Думаю только о том, куда бы деть эту ношу. Мне тяжело, мне очень тяжело и одиноко. Спи, и не думай о том, что ты можешь мне помочь. Ты не можешь. Ты ведь думаешь сейчас о том, какой он, идеальный поцелуй? Может быть, даже об идеальном сексе, идеальном возлюбленном, самом лучшем на свете муже, самом прекрасном отце? Не думай об этом, не надо. Этого всего не будет. Рядом со мной ты сможешь стать лишь абсолютно несчастной. Знаешь, мне кажется, что ты бы не хотела, что бы я погасил ночник, но я все же погашу его, ладно? Погашу, и пойду в свою комнату, а ты ничего не говори. Позволь мне хоть что-то сделать неправильно. Спи. Спокойной тебе ночи.
комментировать 3 комментария | Прoкoммeнтировaть
вторник, 4 июля 2006 г.
ТА СТОРОНА КАРТИНЫ Maluk Michail 16:53:57
Романтику из головы вышибает очень быстро, особенно на войне. Еще до первого выстрела, до первой разорвавшейся гранаты, до первого разодранного на части трупа. Наверное, это происходит в тот момент, когда в лицо пахнет первый порыв ветра пропитанного безнадежностью. Не запахом пороха, не дымом, а именно безнадежностью. Это дыхание может прийти, откуда угодно, но это действительно как порыв, который один раз накатив раз и навсегда, пропитывает одежду, волосы, саму плоть щемящей тоской, и мыслью о том, что возврата не будет. Никогда. Так должен был чувствовать себя Сатана, когда за его плечами навсегда хлопнули двери рая, и началось бесконечное падение в бездну. То, что проникает в тебя вместе с этим ядовитым дыханием остается с тобой навсегда. ОНО никуда и никогда не уйдет, а пересохшая пыль и грязь только укроют ЭТО собой, облекут в плоть. Но пока отравленное дуновение войны еще не коснулось тебя, у тебя есть еще шанс. На самом деле его, конечно, нет – война не из тех, кто дает отыграть назад, но ты еще можешь насладиться последними остатками прошлой жизни, которая вот-вот уйдет навсегда. Самое мерзкое то, что в тот момент, когда Война впервые прикоснется к тебе своим легким, почти незаметным прикосновением ты даже радуешься этому. Весь мир вокруг внезапно перестает казаться нарисованным на декорациях, обретает простоту и понятность. Это значит, что на тебе поставлен знак. Невидимый знак, который навсегда останется с тобой. Щелкают, словно затвор, закрываясь, врата райских кущ, и дороги назад нет. А ты чувствуешь облегчение. Это одно из самых обманчивых и предательских чувств в мире. Еще вчера все вокруг было нереальным, ненастоящим, а сегодня ты оглядываешься по сторонам и ты уже часть окружающего мира. Ты словно входишь в какую-то проклятую картину. Для тебя мир реален, но на самом деле это ты становишься мазками краски на холсте безумного художника. И любой, кто взглянет на эту картину, будет поражен, шокирован, напуган. Трудно сказать, что так пугает в тех, на ком Война поставила свой знак. Больше всего, наверное, улыбки. Лицо должно улыбаться все – и глаза, и губы, должны смеяться ямочки на щеках, улыбка должна играть в разлете бровей, и во взмахе ресниц. Те, на ком стоит знак, улыбаются не так. Глаза остаются погасшими, тусклыми, даже когда они смеются. В этих глазах нет жизни, нет теплоты – это глаза снайпера. Холодные и колючие. А под этими мертвыми дырами в пустоту, словно наклеенная улыбка. Это даже не улыбка, а скорее оскал – углы рта только чуть приподнимаются, а верхняя губа ползет, вверх обнажая зубы. Эта улыбка тоже никуда и никогда не исчезнет. Может быть, кто-то из тех на ком когда-то был поставлен знак и может улыбнуться широко и открыто, а глаза при этом лучатся теплом и светом, но эта улыбка – улыбка мертвеца – все равно где-то там, где-то рядом. Она совсем-совсем близко, и стоит чуть-чуть содрать верхний слой, и она вернется, превращая лицо в трупный оскал.

Но когда ты просыпаешься с утра, и на тебе как клеймо горит этот невидимый огненный знак, поставленный войной, ты чувствуешь облегчение. Те улыбки, которые еще вчера казались неестественными, наклеенными, внезапно обретают искренность и теплоту, и у тебя в голове крутится только одно – как можно было не заметить этого раньше? Тебе хочется верить, что наконец-то все хорошо, что здесь те же люди, тот же смех, все те же радости какие окружали тебя всю прошедшую жизнь. И солнечный свет, теплый и ласковый, нежно оглаживает кожу. Ты можешь смеяться, можешь радоваться. Ты можешь все. Только с этого самого момента ты становишься еще одной фигуркой на батальном полотне, и любому, кто посмотрит на эту картину, будет странно видеть твою улыбку посреди поля боя. Двум мирам никогда не сойтись до конца. Те, кто на картину смотрит, никогда не поймут тех, кто на ней изображен. Те, кто нарисован, никогда не поймут тех, кто со страхом, неуверенно заглядывает сквозь картину в чуждый и страшный им мир.
А зачем? Сколько раз задаешь этот вопрос, столько раз натыкаешься на непонимание. На растерянность. Иногда на злобу. А иногда тебе действительно стараются ответить, но двум мирам никогда не сойтись до конца. Как могут понять друг друга двое, если у одного за спиной стоит Жизнь, а у другого Смерть? Они одинаковые, просто разные фигуры стоят у них за плечами, они помечены разными знаками. Так зачем? Ответа на этот вопрос нет. Точнее есть слишком много ответов. Да это, наверное, не очень-то и важно – зачем. Гораздо важнее другое – а что дальше?

Война прямо взглянула ей в лицо, улыбнулась градом пуль, дохнула сухой пылью, и накрыла с головой. Полевой лазарет пропитался тысячей различных запахов, смешавшихся в один – запах смерти. Вонь от грязных ран, смрад почерневших бинтов, и накатывающий волнами горький запах пороховой гари. Она смотрела на свои руки. Замерла словно в трансе, и смотрела, смотрела, смотрела. Вокруг кипел бой, автоматные очереди сливались в бесконечный, хриплый кашель, земля под ногами ходила ходуном, а она стояла на коленях, и смотрела на свои руки. Они были перемазаны кровью. Не своей – чужой. Кровь была почти черной, на ладони налип песок, и маленькие зернышки тоже почернели, набухли, словно мерзкие сгустки. По среднему пальцу поползла капля, неправдоподобно яркая в лучах солнца, пробивающегося сквозь маскировочную сеть, раскинутую над головой. Рубиновая масляная капля. Блестящая дорожка тянулась от подушечки пальца вниз, к ладони. Она не знала, почему руки у нее перепачканы кровью, она просто смотрела на них. Откуда-то изнутри поднималась горячая волна, горло несколько раз судорожно дернулось. “Меня сейчас вырвет. Меня вырвет, о господи, обязательно вырвет”.
Мир внезапно взорвался. Разлетелся на миллион осколков. Она вскрикнула, живот скрутило жгутом. Вскрикнула еще раз.
- Очнись!! Очнись, мать твою! – врач, закативший ей пощечину, встряхнул ее за плечи, - Ну!
Его лицо было близко-близко. Перекошенное, чужое. Страшное. Она быстро-быстро закивала, сжалась, словно пыталась вырваться из давящих, раскаленных пальцев. Совсем рядом что-то взорвалось, и сеть над головой заходила ходуном, вниз дождем посыпался песок. Пыль заскрипела на зубах, забила глотки и ноздри.
- Прижимай!
Она снова часто закивала, подалась туда, куда он толкнул ее, лишь бы избавиться от этих рук на плечах, лишь бы не видеть этих глаз – двух дыр в космическую пустоту. Перед ней лежал раненый с развороченной грудью. Его лицо было покрыто коркой запекшейся крови перемешанной с пылью, на губах вздувались кровавые пузыри. В звенящей пустоте головы молнией пронеслось - “Легкое, это наверняка легкое. Ему прострелили легкое, и теперь там сидит несколько кусков свинца” Она сунула руки в горячее месиво, в которое пули превратили человеческую плоть. Рана была горячей. Раненый сдавлено захрипел, судорожно дернулся, по подбородку потекло. Его глаза широко распахнулись, невидяще уставились вверх, закрылись и снова открылись. В уши ввинчивался тонкий, буравящий визг. Только когда сведенное судорогой тело под ее руками внезапно расслабилось, она поняла, что это ее собственный визг. Сознание медленно отдалялось от тела, все вокруг стало нереальным. Окружающий мир превратился в череду картинок, на которые смотришь со стороны, звуки утратили четкость, смазались. Снизу живота снова поднялась волна жара, рот наполнился горькой слюной. Этот горький вкус смешался с песком, скрипящим на зубах, с мерзким теплом разверстой раны, с запахом крови толчками пробивающейся сквозь плотно сжатые пальцы. Врач что-то говорил – слова проходили мимо сознания не оставляя в голове ничего, кроме забитой сухой, колючей пылью пустоты.
- Умничкадерживоттакт­ольконепадайдержидер­жи – слова ввинчивались в мозг, отдавались приступами тошноты, короткими мерзкими судорогами.
Он оттеснил ее плечом, и склонился над раненым. Она завалилась назад, все так же держа руки вытянутыми перед собой – с пальцев текло. Это стало последней каплей, ее вывернуло наизнанку. Казалось, что спазм никогда не кончится, струйки пота, жгучего как рассол, сбегали по щекам, смешиваясь со слезами. Как ни странно спазм помог, мир стал четче, каждая пылинка, каждый луч солнца обрели небывалую четкость. ”Когда же это кончится? Хватит! Я так больше не могу!! Хватит!!!” Земля в очередной раз заходила ходуном, кто-то закричал. Словно в полусне, как и была, на четвереньках, она поползла к выходу. Лаковая пленка крови на руках покрылась песком, так же как шарик мороженого покрывается шоколадной крошкой – она где-то видела такое, только не могла вспомнить где. Не здесь. Где-то в каком-то невероятно далеком далеке.

Солнце внезапно обрушилось на нее, придавило невообразимо огромным грузом. Поток безжалостного света падал с небес миллионом жгучих стрел и обращался ломкой коркой, которая облепила все тело. Воздух внезапно куда-то исчез, легкие уподобились окружающей пустыне, ей показалось, что она вдыхает густую смесь из сухого жара и пыли. А вокруг была война. Там, в прошлой жизни, можно было идти по лесу и наслаждаться тишиной. Там тишина состояла из шелеста листьев, шуршания травы, и голосов птиц. Теперь вокруг тоже стояла тишина, только состояла она совсем из других звуков – автоматных очередей, взрывов, мата, и криков боли. Дальше был провал, словно кто-то вырезал целый кусок. Она стояла там, где не должна была стоять, и стреляла из непонятно откуда взявшегося автомата. Автомат почему-то стоял на стрельбе одиночными, но как его переключить на очередь она не помнила. Она просто нажимала на курок, и автомат вздрагивал в ее руках. При каждом выстреле закладывало левое ухо. Отстранено промелькнуло “Почему автомат прижат к правому плечу, а закладывает левое ухо?”, но эта мысль не задержалась надолго. Она мало, что видела вокруг, она просто раз за разом жала на курок. Слипшиеся от пота волосы падали на глаза, но это было неважно. Наверное, она кричала, сама, не слыша своего крика, из всех чувств осталось только чувство бьющегося в руках автомата. Когда в рожке кончились патроны, она не сразу поняла, что произошло. Просто трепещущее живое существо в ее руках перестало отзываться на судорожные нажатия пальцев. Сдавленно зарыдав, она сползла по твердокаменной стене траншеи и попыталась вытащить опустевший магазин. Это удалось не с первой попытки, но, наконец, он оказался у нее в руке. Только теперь она поняла, что другого рожка у нее нет, и по щекам, чертя дорожки в пыльной маске, потекли слезы. Рыдания, больше похожие на вой, снова вырвались сквозь сжатые зубы. В руке раненой птицей трепыхалась боль - она обожгла ее о раскаленный ствол автомата, когда вынимала рожок.
- Хватит! Хватит!!
Она закричала в голос. Отчаянно, надрывно.
Ее кто-то прижал к земле, придавил всем телом не давая бросится бежать. Она билась и кричала, забыв, кто она и где она. Рассудок отказывался воспринимать все окружающее, он ускользал, спасаясь от полного разрушения. А вокруг стояла страшная тишина. Тишина войны.

С неба падают редкие снежинки. Самое начало декабря, но погода стоит мягкая, спокойная. По парку идет молодая красивая женщина, а перед ней забавно вышагивает очень серьезный малыш. Женщина не боится, что он поскользнется, потому что в такое утро не может случиться ничего плохого. Малыш поскальзывается и садится на попку, переворачивается на живот и встает. Серьезного выражения как небывало – он смеется. Мама опускается перед ним, отряхивает штанишки от снега. Малыш улыбается от уха до уха, и его мама улыбается ему в ответ. Улыбка полна тепла, в глазах смех. Ребенок не хочет дожидаться, когда она отряхнет весь снег, он поворачивается и со смехом бежит по дорожке. Молодая женщина смотрит ему в след, и кажется, что от ее улыбки вокруг становится светлее.
Прoкoммeнтировaть
понедельник, 3 июля 2006 г.
По телевизору шел как то фильм, и фильм этот был Почтальон. Maluk Michail 17:09:57
Дядька Кевин Костнер и постапокалипсис это уже что-то, а значит посмотреть краем глаза стоило, да и от чего такое название опять же интересно. И стал я смотреть. Что же мне показали? А показали мне следующее!
В черт знает каком году, но явно в не слишком отдаленном, случается какой-то катаклизм, но мир при этом водой не заливает, так что второго Водного Мира не получится. И вот вижу я некую дикую орду агрессивных мужичков, подчиненных стальному командованию местного Чингиз-Хана, который явно вознамерился перестроить мир по своему собственному усмотрению, раз уж представилась такая возможность. И вот среди этого самого мужичья, одетого в оранжевое подобие униформы, мой пытливый взгляд уловил моську Костнера! Костнер оказался совсем даже не рад своему присутствию - далеко не добровольному - в стройных рядах сего военного образования, да еще и кличку получил весьма неприглядную - Шекспир. Ну, куда в армии с таким погонялом? Да никуда, правильно вы говорите, так что дядька Кевин оправдал все мои ожидания, и сделал ноги из под штандартов Чингизхана свет Батыевича. И вот, голодный, продрогший, и одинокий он набрел на почтальона. Так как почтальон был давно уже мертв, то Костнер нимало не смущаясь, завладел его формой - для сугреву - и сумкой с письмами, уже из любви к прекрасному. Вооруженный произведениями эпистолярного жанра минувшей эпохи, он пришел в поселение, и... И тут такого не ожидал даже он! Простой островок стабильности в его лице - а что для обывателя может быть стабильнее, чем гос-служащий? - стал для людей глотком свежего воздуха в борьбе за выживание. Почтальон - именно так, и не иначе называли Костнера после этого визита - принес людям весточку из прошлого, вроде всего лишь рассыпающиеся от старости письма, но слепая женщина, которой прочли письмо отправленное ей много лет назад, и правда словно бы прозрела. Не в буквальном смысле, не думайте, аллюзий по поводу нового Христа в фильме нет, но прозрела духовно, и то же самое произошло со всем городом. Почтальон, который и стал-то почтальоном лишь для того, что бы на халяву добыть пропитания, по началу оторопел - ну нафиг ему не хочется быть светочем, и идолом! Не, само-собой приятно, когда на тебя смотрят во все глаза, а девушки так и льнут, но все же Почтальон человек относительно честный, и нести на плечах груз обманщика ему как-то не хочется. Но сделанного не воротишь, поэтому... А вот что было дальше вы узнаете посмотрев фильм, потому как там было еще много чего! В частности тот самый местный авторитет с армией, которого по фильму звали Вифлием, никак не хотел успокаиватся, а идея почтамта получила поддержку в неких слоях населения, не лишенных воображения, а у Почтальона появилась некая душевная страсть к одной особе, и еще... еще... еще многие получат удовольствие, потому что там прилюдно спалят американский флаг! А теперь плавно переходим к впечатлительной (от слова "впечатление") составляющей фильма.
Сразу скажу - в фильме есть пафос. При чем его, этого самого пафоса, там достаточно много, ибо фильм в общем-то о, так называемой, Национальной Идее, и Американском Флаге (который все ж спалят разок!) НО! Есть фильмы про которые можно сказать "Отличный фильм, но пафоса многовато", а есть фильмы про которые я бы сказал "Пафоса многовато, но фильм отличный!". Почтальон относится как раз ко второму варианту, пафосность там на своем месте, и она уместна, ее как бы отмечаешь мимоходом, пока наблюдаешь, как из простого письма разгорается нешуточная заваруха, как даже простой почтальон - не полицейский, не солдат регулярной армии - переворачивает вверх дном серую обыденность. Вот скажите, вы можете представить себе "героического молочника", или "аптекаря спасителя мира"? Я, до сего момента, только и мог на это ответить - "Представляю!", и увидеть очами души своей Брюса Уиллиса, в белом халате, и с MP5 на перевес. После фильма Почтальон я вижу такого героя, при этом он занят именно своим делом - доставляет почту. Да, ему приходится и пострелять, и побегать, но основная его деятельность именно письма! За одно это я готов вознести этот фильм если не Олимп, то на какую-нибудь не низкую горушку точно.
В общем мой вм совет - при случае посмотрите. Фильм хорош, как в плане актерской игры, так и в плане идейности. Кое где игра хромает в угоду пафосу, но это такие мелочи, что можно и не вспоминать... Главное же тут что? Правильно, главное что б письма шли!
Прoкoммeнтировaть
воскресенье, 2 июля 2006 г.
МЕТРО Maluk Michail 06:05:12
Ленка была измучена и хотела спать. Пять пар подряд - это вам не шутки. Казалось, что пальцы до сих пор держат ручку, а глаза слезятся от стараний разглядеть что-либо на доске. Вагон тряхнуло, и Ленка шепотом выругалась, вцепившись в поручень. Народу в вагоне было немного, в проходе стояли всего несколько человек, но сесть было некуда. “Какие все-таки козлы эти мужики,” - горестно подумала Лена, - “хоть бы один уступил девушке место!” Мужики сидели и делали вид, что в упор не замечают уставшей студентки. Вагон снова тряхнуло, что испортило настроение окончательно. “Что-то долго едем,” - подумалось Лене при очередном толчке. Поезд несся по тоннелю и никак не мог доехать от Владимирской до Площади Восстания. “Может я настолько устала, что минута часом кажется?”
- Да елки-палки, что он тащится как удав по стекловате! - молодой человек, очевидно, тоже решил, что пора бы уже приехать.
Лена бросила взгляд в окно на бесконечную вереницу кабелей и подумала, что поезд вовсе не тащится, а скорее летит, как на крыльях. Она кинула взгляд на часы - 17.40... В 17.20 закончилась последняя пара, и выходило, что до станции метро она добиралась чуть ли не двадцать минут. В голову полезла всякая чушь, вплоть до мыслей о том, что поезд свернул не туда в бесконечной паутине подземных тоннелей. По скромным прикидкам поезд должен был идти не более пяти минут, потому что один Ленкин знакомый за пятнадцать минут умудрялся домчаться до Финляндского вокзала на электричку.
Люди в вагоне определенно занервничали. Мужчина в кожаном пальто попытался вызвать по внутренней связи машиниста, и от его громких реплик пассажиры занервничали еще больше. Машинист так и не отозвался. Лена приникла к торцевому окну и убедилась, что в соседнем вагоне тоже почувствовали неладное - женщина безуспешно давила на кнопку связи.
Да что же это делается...- раздался истеричный голос с другого конца вагона.
Со своего места вскочила престарелая женщина с таким видом, словно собиралась бежать... куда? Остальные переговаривались в полный голос, пытаясь найти правдоподобное объяснение происходящему. Ленке стало по-настоящему страшно, вой ветра за пределами вагона показался зловещим. “Вот сейчас мы куда-то несемся, - думала она - это страшно, но что будет, когда мы приедем ТУДА, куда несется этот проклятый поезд?” Она придвинулась поближе к центральному проходу, подальше от окон, за которыми простирались километры кабеля и стальные прутья рельсов. Напряжение в вагоне усиливалось, похоже, все подумали о таинственном пункте назначения, и не всем эти мысли пришлись по душе. Почти никто уже не сидел, люди со страхом смотрели в окна, словно кто-то мог наброситься на них из тьмы. Лену начала бить крупная дрожь, хотелось сесть, но заставить себя повернуться спиной к окнам она так и не смогла. Глаза начали болеть от попыток смотреть сразу в две стороны - она боялась, что за окнами мелькнет что-то, что объяснит, вселит надежду, а она пропустит. И вместе с тем прекрасно понимала, что ничего такого не будет, а если и будет, то на такой скорости она ничего не успеет разглядеть, но поделать с собой ничего не могла. Разговоры сменились молчаливым ожиданием. Ленка упорно гнала мысль, что поезд будет вечно мчаться по этому тоннелю, неся своих пассажиров сквозь века.
Движение поезда начало замедляться. Страх подкатил к горлу - вот и пункт назначения. Вопреки всему хотелось увидеть ярко освещенную Площадь Восстания, заполненную толпами народа, в нетерпении ожидающих не понятно куда задевавшуюся электричку. Поезд вылетел на станцию. За окнами потянулись серые колонны, уходящие к потолку. Темнота, тишина, пустота. С ужасом пассажиры взирали на погруженный в темноту вестибюль метрополитена, освещенный лишь светом из окон вагонов. Постепенно поезд останавливался, и Лена заранее боялась того момента, когда он остановится, и двери вагонов откроются, впуская внутрь чуждую тьму и холод. Поезд встал и двери с шипением открылись. В безмолвии люди смотрели на мрачную пустую станцию метро. Никто не хотел выходить, все подспудно ждали уверенного голоса: “Осторожно, двери закрываются”. Но также все чувствовали, что поезд уже никуда не пойдет, и эта погруженная во тьму станция метро его конечная остановка. Посадки не будет. Лена до рези в глазах вглядывалась в гулкий мрак за дверями вагона, стараясь рассмотреть хоть намек на пребывание людей, но видела только неясные тени и искаженные эхом зловещие звуки. “А если погаснет свет?” - эта мысль испугала ее больше чем перспектива одной шагнуть за двери вагона, но свет продолжал гореть, придавая станции сюрреалистичный, зловещий вид. Последней зацепкой, за которую цеплялось сознание, была надежда на то, что их найдут. Просто так поезда в метро не исчезают. Лена посмотрела на часы и не сразу поняла, что произошло - стрелки стояли ровно на шести. Она повернула руку, и стрелки упали к восьми часам. Все еще не веря, Лена поднесла руку к уху - не тикают.
-Что, не ходят? - это был парень в кожаной куртке, стоявший слева и вглядывающийся во мрак.
Лена отрицательно покачала головой.
-Мои тоже сдохли, - он продемонстрировал ей китайские иероглифы, в которые превратились цифры на его электронных часах, - так что вот... А какого черта!... Перед смертью не надышишься!
Он обречено вышагнул на платформу, сделал шаг вглубь, оглянулся. Медленно-медленно люди стали выходить из вагонов, озираясь кругом и вздрагивая от каждого шороха. Постепенно все сбились в кучу - человек полтораста.
-Где мы? - более глупого вопроса Лена не слышала, но ей самой до смерти хотелось его задать.
Трое мужчин отправились к голове поезда, чтобы узнать, что с машинистом.
-Эй, есть тут кто-нибудь?! - раздался громкий крик. Слова унеслись во тьму, отразились от стен и вернулись назад, словно искореженными игрушками. Больше никто не кричал. Из тьмы вынырнули двое из тех, кто ушел проведать машиниста. Развели руками:
-Нет в кабине никого. Пусто. - сообщили они шепотом.
-А где третий? - внезапно спросил паренек в кожаной куртке.
Лена почувствовала себя так, словно холодная пятерня провела по спине вдоль всего позвоночника. Те двое заозирались и с явным страхом отступили к вагонам.
-Только что сзади шел... Эй, ты где?!
В ответ принеслось только эхо. Люди примолкли, тишина сгущалась над головами. Лена внезапно подумала, что на платформу их выходило больше. Толкаясь и торопясь, люди бросились обратно в вагоны. Раздалось истеричное:
-Тоннеля нет, тоннеля НЕТ!..
Внезапно кто-то рядом дико вскрикнул и бросился бежать, едва не сшибив Лену с ног. Мужчина лет сорока выбежал из вагона и бросился куда глаза глядят, стукнулся плечом об угол колонны и канул во тьму. Звук его шагов постепенно затих, и в установившейся тишине стало слышно прерывистое дыхание кучки народа в вагоне. Хотелось плакать, хотелось по-детски спрятать голову под одеяло, где никто не достанет. Лена встретилась взглядом с тем парнем, у которого сломались часы, и он ободряюще улыбнулся ей. Улыбка вышла жалкая - сам он был бледен как смерть, но крепился изо всех сил.
-Где мой сын?! - закричала полная женщина лет сорока, - Игорь! Игорь!
Словно безумная, она озиралась по сторонам, ища своего ребенка. Лена смутно вспомнила, что вроде бы видела мальчика лет десяти, еще там, снаружи.
-Игорь! - женщина бросилась на темную платформу, - Игорь! Игорь!!!
Тьма поглотила ее и снова воцарилась тишина. Хотя какие-то звуки тоже были - тихо хныкал какой-то мужчина, прижимаясь спиной к дверям и затравленно глядя в распахнутые в царство страха и холодной тьмы. Машинально Лена сосчитала людей в вагоне - восемь человек. Всего восемь? Неужели в вагон зашло всего восемь человек? Она взглянула в торцевое окно - в соседнем вагоне словно манекены стояли пять - шесть человек и глядели во тьму. И это после того, как на платформе стояла толпа в полторы сотни человек! Ленкины пальцы до боли сжали поручень, колени сразу размякли и стали ватными, захотелось потерять сознание. Удержало ее то, что она еще больше боялась, что то, что забирает людей, придет, когда она будет без сознания. На негнущихся ногах она приблизилась к парню в кожанке, по возможности не отрывая взгляда от пустой платформы. Парень стоял прямо напротив двери и, не отрываясь, разглядывал мрак за бортом. За его спиной притаилась та пожилая женщина, которая одна из первых заметила неладное.
-С нами будет все в порядке, правда? - спросила Лена у паренька.
Она понимала глупость своего вопроса, но ей хотелось заполнить ужасающий вакуум этой нереальной ситуации, разрядить обстановку, поговорить. Вот он сейчас скажет казенное “конечно” и замолчит. И опять будет тягостная тишина и черный тихий и пустой вестибюль метрополитена, несущий неясную, и оттого еще более страшную угрозу.
-Не знаю, - отозвался он - хотелось бы.
Помолчал, поежился.
-Меня Виталий зовут.
-Лена, - по въевшейся привычке она протянула руку и добавила - приятно познакомиться.
Поняла, какую глупость сморозила и покраснела.
-Я предпочел бы познакомиться где-нибудь еще. Не здесь, а, скажем, на шумной, людной улице.
Шумные, людные улицы, площади, забитые народом, коммерческие киоски - неужели это не сказки, неужели где-то это есть. За какие-то полчаса Ленкина вселенная сузилась до размеров этого вагона, метрополитен же представлялся жутким и непостижимым космическим пространством. Лена неловко преступила с ноги на ногу, и оцепеневшие конечности подвели - ноги подломились и она чуть не упала. Виталик поддержал ее, но Лена все же больно стукнулась плечом о закрытую дверь. Чертыхнулась, выпрямилась и замерла от неожиданного, липкого ужаса, укутавшего ее своим покрывалом. Та престарелая женщина, куда она делась? Словно прочитав ее мысли, Виталий выдохнул:
-Пропала...
Ленке непреодолимо захотелось бежать, куда глаза глядят. К горлу подступил горький комок, она рванулась к открытым дверям, но что-то вцепилось в край шубы, не дало ступить на платформу, дернуло назад. Секунду она отбивалась, но потом обмякла и безвольно повисла у Виталика на руках.
-Ты что, дура, смерти ищешь что ли?
-Нет. Нет... - слабо пролепетала Лена и попыталась освободиться, - я в порядке. Не побегу.
Руки ослабли, но не отпустили. Лена взглянула за спину своему, без преувеличения, спасителю. Та половина вагона, что она увидела, была пуста.
-Мы что, одни остались? - дрожащим голосом спросила она. Виталик метнул быстрый взгляд поверх ее плеча, и, судя по расширившимся зрачкам и смертельной бледности, никого не увидел. Едва он начал поворачивать голову, чтобы взглянуть через плечо, Ленка дернула его за обшлага и дико взвизгнула:
-Нет! Не смотри! Там никого - мы одни. Смотри на меня, только на меня. Пока ты смотришь, видишь, он... они... ОНО не сможет забрать... увести... Смотри...
И он смотрел на нее, а она на него, в тусклом свете ламп, в пустом вагоне метро на жуткой, безымянной станции, среди мрака и тишины.

P.S. Особое спасибо Елене Григорьевой, которая позволила использовать свой образ при написании этого рассказа.
комментировать 7 комментариев | Прoкoммeнтировaть
 


Копилка с темнотой

читай на форуме:
пройди тесты:
С кем из темного дворецкого вы сыграете...
Маховик времени и Воскрешающий камень...
Прощай Коноха и здравствуй Акацке...
читай в дневниках:
о_о
Symphony
<lalala>

  Copyright © 2001—2018 MindMix
Авторами текстов, изображений и видео, размещённых на этой странице, являются пользователи сайта.
Задать вопрос.
Написать об ошибке.
Оставить предложения и комментарии.
Помощь в пополнении позитивок.
Сообщить о неприличных изображениях.
Информация для родителей.
Пишите нам на e-mail.
Разместить Рекламу.
If you would like to report an abuse of our service, such as a spam message, please contact us.
Если Вы хотите пожаловаться на содержимое этой страницы, пожалуйста, напишите нам.

↑вверх